Впервые услышав эту историю, автор поверил в её существование. Однако с самого начала факт повествования, идущего от первого лица, заставил усомниться в том, что рассказчик может помнить о случившемся – ведь ему на тот момент было всего три года. Поспорив с героем рассказа (иначе не могло быть: мы – братья), автор пришёл к выводу: детская память, обострённая голодной жизнью в оккупации, выделила этот случай изо всех остальных, рассказанных матерью, наделив твёрдым убеждением: «Я – помню!»
Совершенно случайная встреча с Зиненко Марией Ивановной (в девичестве – Грецкая) лишний раз подтвердила некую закономерность в цепи неожиданных совпадений. Марию Ивановну не пытали фашисты, и она не жгла немецкие танки, но именно эта женщина, во время Великой Отечественной войны, косвенно прикоснулась к будущим судьбам многих «южан1».
Симпатичный светловолосый мужчина лет сорока, среднего роста, с чеканным профилем и редкого цвета зелеными глазами, неторопливо перебирал на столе тонкие папки с бумагами. Иногда вставал из-за стола, и не спеша, ходил по небольшой комнате, сосредоточенно над чем-то размышляя. Во всех его движениях чувствовалась отменная командирская выправка, из-за чего безобидное канцелярское занятие казалось несколько неприемлемым для офицера. Гауптман Карл Витке1 посмотрел в окно своего кабинета – погода радовала в последнее время. Но скоро придет конец погожим дням – бургомистр рассказывал: «В наших местах ориентируются по погоде Москвы, какая там, значит, такая же будет у нас через три дня». - Странный прогноз, связывающий два города, расположенных в разных широтах, за тысячу километров друг от друга. Тем более бургомистр не знает, что вчера, 7 ноября, в Москве шел снег, - подумал он, вспоминая недавний разговор.
Фронт уже ушел за пределы Советской Украины. В нашем городе, как и в любом другом, более-менее крупном оккупированном населенном пункте, располагалась немецкая военная комендатура. В районе поселка имени Кирова была расквартирована румынская часть. В центре города, в здании средней школы, расположился немецкий лазарет, где поправлялись от ран солдаты немецкой армии. Ну и, конечно, оккупационная власть в городе, занимающем немалую площадь, не могла обойтись без особого боевого подразделения, именуемого полицией, и состоящего, к сожалению, из: то ли местных добровольцев, то ли пришлых соотечественников, до времени скрывавших свою «любовь» к Родине, и теперь, благодаря новым хозяевам, давших волю своим истинным чувствам.
Небольшого роста женщина, сосредоточенно возившаяся возле печки над кастрюлей, вздрогнула от неожиданного стука в окно и, последовавшего за ним, крика: - Мария, ты пойдешь на суд?! Женщина метнулась из кухни к входной двери. Выглянула во двор – пришла соседка по дому. - Тише, Зинаида! Дети только заснули. - Ты на суд пойдешь?
Баррас. При таком откровении, напрашивается вопрос: как вы смогли проникнуть в святая святых нашего города, ведь я смотрю – вы маньяк, либо у вас было слишком голодное детство? Лоран (обиженно блеснув глазами, с тихим упрёком произнёс). Разве можно так судить о человеке, не зная его? Она была у нас святая. (Замолчав, он трижды себя перекрестил и поцеловал большой палец.) Упокойся, мама, с миром. Баррас. Прошу, месье, извинить меня. К тёще можно испытывать глубокие чувства – в это трудно поверить. Только один случай на миллион. Персье (обращаясь к Баррасу). Вам не понять, вы – мужлан!
О, если б мог он шар земной Схватить озлобленной рукой Со всеми гадами земными; Схватить, измять и бросить в ад!... «Тризна», Т. Г. Шевченко, 1843 г.
Пришел ко мне однажды друг с неожиданной просьбой: - Помоги! В доме какая-то бесовщина завелась: почти два месяца мучимся. Жена сварит борщ или суп, он еще не остынет и уже начинает «играть». Хозяйка моя вся извелась, плачет, нервная стала, кричит. Выручи, Николай, у нас дело уже чуть ли не к разводу идет.
Нет магии сильнее, чем магия слов. Франс Анатоль (Тибо).
Из-за сумасшедшего ритма жизни последних месяцев, я не помню точно – сколько времени прошло с момента приобретения одной неказистой книжонки, и с/с гордости русской поэзии, заставивших меня совершенно по иному взглянуть на некоторые, казалось, простые вещи. Месяцы? Годы? Бесконечность? Последнее определение даже удачнее подходит к этому отрезку времени, где в один большой ком смешались: день, ночь, работа, «посиделки» в областном центре и влечение писать, а также выматывающее ожидание в очередях под дверьми кабинетов в медицинских учреждениях, из-за необходимости получить от государства очередную подачку в виде социальной выплаты, в обмен на тридцатилетний стаж подземной работы, и многое-многое другое.
Эта писанина – копия письма, присланного на запрос по брачному объявлению. Стиль и орфография автора сохранены (правда, я вынужден, по-своему усмотрению, делать "красные строки").
Здравствуйте Светлана! Письмо Ваше получил за которое большое спасиба. Работаю я монтажником-высотником в специолизированнам страительно монтожном упровлении по ремонту металургического оборудовония. Обслуживаем мы 4 завода. Макеевский металургический, макеевский коксохим завод, ясиновский коксохимзавод и труболитейный. Кроме работы на заводе приходится заниматся строительством. Ремонтируем сторые отслужившие свой срок здания и после реманта вних вселяются наши рабочии. В настоящее время живу с родителями в государственном доме. Квартира 2х комнатная. Предки ее выкупили.
Сергею Михайловичу сегодня, как никогда, трудно давалось пробуждение. Правильнее сказать: он даже не просыпался, а его сознание медленно становилось на рельсы сегодняшнего дня. Всего лишь минуту тому назад кто-то большой и чёрный неистово шептал на ухо: «Восстань! Я приказываю тебе! Восстань и иди!» С трудом, разлепив глаза, он убедился, что призывающий голос из предыдущего кошмара – это всего лишь нелепые картинки из чужой жизни, чудом проникшие в его спящее беззащитное сознание, спустя несколько минут забудутся, и наступивший день развеет их безвозвратно. Попытался смочить внутренней влагой ком в пересохшем горле – с трудом, но получилось, повернул голову к часам (жена называет – «система»)…
Прогуливаясь однажды по вечернему Донецку, я шёл по площади, носящей имя нашего славного вождя. Недалеко от памятника увидел стоящих людей. Оказалось, что это группа активистов, старых борцов за старые идеи, под «Марсельезу», звучавшую из старенького магнитофона, хулила всё подряд. Чуть поодаль, женщина в возрасте держала в руках пачку газет с яркими заголовками. - А почему бы и нет…? - подумал я, двинувшись к ней за «халявной» информацией, но за пару шагов глянул в женские глаза, и наткнулся на два, не по возрасту пылающих уголька. - Иди, иди, буржуй, - услышал я её злой шепчущий голос.
После того, как агония «перестройки» вступила в свою завершающую фазу, закрыли одну из лучших шахт центрального района Донбасса в Никитовском районе г. Горловки, где работали проходчиками два друга, жители г. Артемовска. Обосновавшись потом на шахте соседнего, прилегающего района (моего), вербованным (шутливый статус иногородних шахтеров, да и не только, присваиваемый коллегами), приходилось тратить на дорогу больше времени, так как наш городок находится несколько в стороне от магистральных трасс, ведущих к их дому.
- Людмила, 56 лет, волосы волнистые, вдова, бухгалтер. Хочу спешить домой… - Людмила, 55 лет, изящная женщина невысокого роста. Ищу друга, соратника, пишу стихи. - Людмила… Да что они, всех Людмил в один номер собрали? 60/156, стройная оптимистка с высшим образованием. - Людмила, 58/165, вдова военного… После полтинника почему-то никто не хочет вес указывать. - Людмила…, да сколько же их сегодня? 35/165, ну это уже что-то… - Алла, 67/160, среднего телосложения, хорошая хозяйка, экономная, правдивая… Ух ты! Впервые встречаю в этой рубрике такое признание. - Живу с дочерью, согласны на переезд… Это очень хорошо, когда среди основных черт характера, остаётся место для правдивости, потому-то и всё, как на духу, кроме веса. Фантастическое предложение. Главное, скучать не придётся.
На книжных полках, в картонных рамках стояли рисованные портреты, на стенах висели полиграфические репродукции. Рядом с зеркалом прикреплён большой, красочный календарь, десятилетней давности, тронутый уже временем и солнцем. На тумбочке, рядом с кроватью стоял небольшой бюстик. В уютной спальне нашлось место почти двум десяткам изображений одного человека. Ещё в этой комнате существовала одна «святыня» – в старинный оклад была вставлена старая, писанная маслом, небольшая картинка всё того же персонажа. Эта, своего рода иконка, доставалась лишь два раза в год. Хранилась же она в коробке из-под гравюры на металле, нашедшей свое место в коллекции.
Перед глазами, словно на гигантском дисплее, возникло незнакомое ему слово метаморфоза. Метаморфоза? Какая метаморфоза? Я не знаю никакой метаморфозы, и знать не хочу! Не впутывайте меня в свои дела! Метаморфоза? Мета? Метать? Не икру ли? Икрометание? Ха-ха! Морф…. Морфий? Метать морфий? Бред какой-то! Сударь, доктор Морфий уже заждался вас… Яков открыл глаза.
